Жанна уверена, что её брат Стас эгоист: уехал в Новосибирск и звонит маме раз в неделю. Сама она одиннадцать лет не была в отпуске. Когда дочь дарит им с мужем путёвку в Сочи, маму приходится оставить на брата. Для него Жанна пишет инструкцию на три листа.

Каждый четверг

Мой брат, Стас, эгоист. Я говорила это всем, кто спрашивал, а тем, кто не спрашивал, говорила на всякий случай.

Звонил он маме по четвергам в шесть вечера. По-нашему в шесть, а у него в Новосибирске уже десять: дети спят, жена на диване с ноутбуком, самое время вспомнить про родню. Четырнадцать лет подряд, без пропусков. Этот звонок я знала лучше, чем пароль от собственной почты, потому что последние восемь лет в шесть по четвергам стояла у мамы на кухне.

Мама жила в соседнем доме, через двор и гаражи. Я ходила к ней три раза в неделю с сумками: молоко, хлеб, курица, творог, который мама не ела, но говорила, что ест. Колени у неё последние восемь лет были погодные, дождь чувствовали раньше радио, и каждый лишний шаг она считала.

Мобильных мама не признавала. Поэтому телефон, бежевый, с витым шнуром, висел на кухонной стене, а мама сидела в комнате, под радио, и слушала передачу про огороды. Огорода у неё не было сроду.

Каждый звонок я встречала с полотенцем на плече. Руки вытирала на первом гудке, трубку снимала на втором.

— Да. Привет. Мама в комнате, радио слушает, не будем дёргать. Ничего не надо. Нет, не надо, мы с Гришей справляемся. Ну всё, давай.

Сорок секунд, не больше. Стас говорил в ответ «ну ладно» таким голосом, будто взял в магазине вещь, повертел и положил обратно на полку. Я вешала трубку, шла в комнату и докладывала: Стас звонил, привет передавал, спросил, не надо ли чего. Мама кивала. Кивала она в последние годы много, и с ней от этого было удобно.

Один раз, года три назад, Стас спросил: «Может, позовёшь её?» Я ответила, что мама только легла. Он сказал «понял», и больше я этого вопроса не слышала.

Теперь про послужной список. В апреле, на мамины семьдесят четыре, Стас не приехал. Прислал открытку с котом в шляпе и пять тысяч переводом. Деньги я положила маме на книжку, пусть лежат, мы не бедные, нам подачки не нужны.

Открытку мама поставила на подоконник, и она там стояла до сих пор, хотя я дважды предлагала убрать: пыль собирает.

Последний раз он приезжал пять лет назад, на три дня, и я помню, как он переставил банки с крупами в шкафу над плитой. По росту, видите ли, ему так удобнее. Я вернула всё обратно, пока он спал.

А в пятницу вечером к нам пришла дочь Кристина с телефоном в руке. По тому, как она его держала, я поняла: сейчас будет что-то хорошее, а значит, неудобное.

Три листа

Кристина повернула ко мне экран:

— Серебряная свадьба. Двадцать пять лет. Сочи, десять дней, гостиница у моря, вылет в среду.

Гриша сидел с видом человека, который в курсе, но голоса не имеет. Мой муж вообще мудро молчит на любые идеи, пока не поймёт, чья она, а на семейные темы у него одно слово: «ага».

Я сказала:

— Я не поеду. Там мама.

— Мама тоже человек. Дядя Стас приедет.

Я фыркнула:

— Дядя Стас? В апреле он на день рождения открыткой отделался.

— Мам, ты одиннадцать лет не была в отпуске. В прошлом июне на даче крыльцо чинила и называла это отдыхом.

Крыльцо вышло хорошее. Но спорить с дочерью, у которой в руках готовая бронь, всё равно что с судебным приставом.

Стасу я позвонила в субботу утром, не в четверг: чтобы не путать порядок. Он снял на первом гудке.

— Приеду. Когда? — сказал он, не дослушав.

Я решила, что он не понял масштаба.

— Это на десять дней. Там мама, хозяйство, там распорядок.

— Возьму отпуск, у меня сорок дней накопилось.

Он помолчал и добавил тише:

— Ты ведь сама позвонила.

Два вечера я писала ему инструкцию. Получилось три листа, пронумерованных, с подпунктами. Пункт четвёртый: мама не ест творог, но скажет, что ест; творог не покупать, а пачка в холодильнике должна лежать. Пункт девятый: на звонок в дверь не открывать, если я не предупреждала. Четырнадцатый: радио не выключать, даже когда кажется, что она спит. Двадцать первый: банки с крупами не переставлят

Ещё я наготовила четырнадцать контейнеров с супами и котлетами и подписала крышки по дням. Стас прилетел во вторник, и листы я вручила ему в своей прихожей, не дав разуться. Он читал стоя, медленно, водя пальцем по строчкам.

— Принял.

— Там с обратной стороны ещё, — сказала я.

— Принял с обеих сторон.

Он перевернул третий лист, дошёл до конца и спросил:

— А что мне делать, если она захочет поговорить? Со мной. Просто так, — сказал Стас.

— Поговорите. Только не дави, — сказала я.

Я тогда подумала, что он шутит. Он стоял и смотрел на меня так, будто дожидался, что я скажу что-то ещё. Я ничего не сказала. К маме мы пошли вместе.

Увидев Стаса, она не заплакала и не бросилась на шею, а оглядела его с головы до ног и сказала: «Вырос». Ему было сорок пять. Первым делом он спросил, как здоровье.

Море

В Адлере вода была тёплая и ленивая, как всегда в начале сентября. Гриша лёг на шезлонг в первый же час и пролежал в нём так, будто двадцать пять лет ждал, когда его спросят, чего ему хочется. Теперь спросили. Ему хотелось лежать.

Мне хотелось позвонить маме. Первые два дня я звонила ещё и в обед, пока мама не сказала: «Жанна, у меня тихий час». Дальше я звонила каждый вечер в восемь, на домашний, и мама снимала трубку сама, на втором гудке. Голос у неё стал бодрый и непривычно звонкий.

— Стасик борщ сварил, — сообщила она в первый вечер.

— Какой борщ? Он свёклу от моркови отличит?

— Отличает. Ложка стояла.

— Как это? — спросила я.

— Так, Жанна. Стояла. Сама.

Я не придумала, что на это ответить.

Днём на соседнем лежаке женщина лет шестидесяти говорила в телефон: «Нет, сынок, ничего не надо, у меня всё есть». Я слушала и мысленно ставила ей пятёрку за выдержку.

Вечером второго дня я потребовала Стаса. Он взял трубку и сказал, что всё по списку. Четырнадцатый пункт выполнен, радио играло, мама не спала.

— Пункт девятый?

— Никто не звонил.

— А творог? — спросила я.

Стас ответил:

— Купил. Она сказала, что не ест, и я съел сам.

На третий вечер мама смеялась так, что я отодвинула трубку от уха. Стас говорил что-то на заднем плане, она отвечала: «Ой, не могу, перестань». Такого смеха я не слышала лет десять, а может, и дольше. Я стояла на балконе в гостиничном халате, внизу чернело море, а в трубке гуляли без меня.

— Ну и хорошо, — сказал Гриша из комнаты.

— Хорошо, — согласилась я. — Только непонятно, что они там делают.

— Живут, наверное.

На пятый вечер мама сказала между делом:

— Окно Стасик починил.

— Какое окно? — спросила я.

— Кухонное. Которое не закрывалось. Мастера вызвал, раму перебрал, теперь закрывается.

— Мы же до осени решили потерпеть.

— Это ты решила, — сказала мама и добавила, что борщ остывает.

— Сколько он мастеру заплатил? — спросила я у трубки, но трубка уже пищала.

Всю ночь я лежала и считала. Окно стоит столько-то, мастер столько-то, на эти деньги можно было купить шкаф. Выходило, значит, что меньше чем за неделю мой брат, который пять лет не мог выбраться, развёл у мамы то, чего я не позволяла все эти годы: самодеятельность. Под утро я растолкала Гришу и сказала, что у меня плохое предчувствие.

— Какое?

— Не знаю. Но когда борщ стоит ложкой, это нехорошо.

Гриша открыл один глаз.

— Лети, — сказал он.

Я полетела. Мама, конечно, ничего не знала. Я решила: пусть будет сюрприз.

Ключ

Из аэропорта я поехала сразу к маме, даже домой не заглянув. Ключ у меня был свой, и открыла я на два оборота и тихо.

В прихожей стояли Стасовы кроссовки сорок пятого размера, а на вешалке висела мамина голубая кофта, которую она берегла «для выхода» и надевала два раза в год. Из кухни доносился разговор:

— Шестёрки не бьёшь? Не бьёшь, значит, шестёрки?

— Шестёрки бью. Но вам, Надежда Борисовна, не буду, из уважения, — сказал Стас.

— Ты мне давай без уважения. Бей.

Они играли в дурака. Мама держала карты веером, и лицо у неё было такое, какого я не видела ни разу за восемь лет: злое и живое. Окно за её спиной было закрыто так плотно, что занавеска не дрогнула. На столе лежали остатки пирога, а открытка с котом в шляпе перебралась с подоконника на холодильник.

Я простояла в дверях минуты две, и меня не заметили. Ключ в кулаке успел нагреться.

— Ты что здесь делаешь? — спросила мама. Не «Жанна!» и не «ты вернулась». Она так спросила, как спрашивают у человека, который зашёл не в тот кабинет.

— У меня предчувствие было.

— Какое? — спросила мама.

— Такое. Окно кто разрешал менять?

Стас положил карты рубашкой вверх.

Он сказал:

— Я вызвал. Мама попросила.

— Я просила. В марте. Тебя, — сказала мама.

— Меня ты не просила.

— Просила. А ты сказала: до осени потерпи, Стасу и так тяжело, у него ипотека.

— Ипотеку я закрыл три года назад, — сказал Стас.

Он не повышал голос.

— Откуда мне было знать? — спросила я.

— Спросить. В четверг. Восемь лет я каждый четверг спрашиваю, что нужно, а ты отвечаешь: ничего. Я один раз попросил позвать маму, а ты сказала, что она только легла. В шесть вечера. Я думал, это мама так передаёт. Думал, она не хочет со мной говорить.

Мама перевела взгляд с него на меня и сказала:

— Я ни одного звонка не слышала. Восемь лет, Жанна. Это четыреста с лишним четвергов. Он звонит на кухню, а я сижу в комнате и слушаю радио. Про огороды. У меня огорода сроду не было.

— Колени. Тебе вставать трудно, — сказала я.

— Колени у меня до кухни доходят. Четыре метра. Я проверяла, пока Стас ходил в магазин. Дошла без остановки, да ещё и обратно.

Я открыла шкаф над плитой и принялась переставлять банки с крупами, потому что рукам надо было куда-то деться. Гречка вышла вперёд, рис назад.

— Вот так же ты и тогда, — сказал Стас негромко.

— Как?

— Пять лет назад. Я переставил, а утром смотрю: всё как было. Я тогда решил, что ты права, и больше не приезжал.

Я поставила гречку на место. Из-под раковины достала полотенце и стала протирать клеёнку вокруг тарелок.

— Я для вас восемь лет, — начала я.

— Знаю. Спасибо тебе. Это отдельно. Сядь, — сказала мама.

Я не села. Я продолжала вытирать.

— Я хотела сама снимать трубку. Раз в неделю. Сама, — сказала мама.

Стас подвинул ногой табурет. Я посмотрела на табурет, потом на маму, которая уже тасовала колоду, и села. Стас сдал мне шесть карт.

Мама сказала:

— Контейнеры твои в морозилке. Не обижайся, борща у нас было много.

Я взяла карты.

— Шестёрки бей, — добавила она.

Я проиграла первую партию с позором. Вторую тоже.

Огороды

Стас улетел в субботу. Гриша вернулся ещё раньше, в пятницу, загорелый и осторожный, спросил, как дела, и я ответила: нормально. Он не стал уточнять.

В следующий четверг я пришла к маме без пятнадцати шесть с сумкой: молоко, хлеб, курица. Творог не купила. Мама заглянула в пакет и оживилась.

Она сказала:

— Ну слава богу. Я его никогда не любила.

— Ты же говорила, что ешь, — сказала я.

— Говорила. Ты его покупала, мне было жалко.

Я принялась резать капусту, потому что руки без дела мне теперь не давались, и заодно прикинула в уме: от маминого кресла до кухонной стены шесть мелких шагов. За восемь лет я их ни разу не посчитала. В шесть ноль-ноль на стене зазвонил телефон. Рука сама потянулась к полотенцу на плече, и я остановила её на полпути и положила нож на доску.

Из комнаты вышла мама. Шла без остановок и смотрела на меня так, будто я собралась сказать что-то лишнее. Трубку она сняла на третьем гудке.

— Да, Стасик. Нет, не в комнате. Здесь стою. Жанна капусту режет, как на фабрике. Сказать ей? Ну скажу.

Она послушала и прикрыла трубку ладонью:

— Спрашивает, не надо ли нам чего.

Я открыла рот.

— Только не говори «ничего», — предупредила мама.

Я закрыла рот и подумала.

— Скажи, пусть на Новый год приезжает. С Диной и с мальчишками.

Мама села на табурет и сказала в трубку:

— Слышал? Ну и хорошо. Теперь рассказывай про свою работу, я не против.

Говорили они сорок минут. Я ушла в комнату, включила радио и села на диван, как сидела мама. Из кухни доносился её голос, то громче, то тише, а слов не разобрать совсем. Когда мама засмеялась, я дошла до коридора и вернулась на диван.

Передача была про огороды. Огород у меня на даче есть, так что слушала я с пользой.

***

Кого вы назвали бы эгоистом в этой семье: брата, который уехал и звонил по четвергам, или сестру, которая восемь лет брала трубку вместо матери?

Будет настроение, загляните на канал: новые истории выходят у меня каждый